Встречаю Альмиру в Уфе. Она в длинной черной юбке, голову обрамляет бежевый платок. Глаза глубокие, темные, голос звонкий, с задоринкой, даже когда речь идет о тяжелом.
«Он пошел туда, чтобы проявить себя и увидеть все собственными глазами», — говорит она о родственнике. В 2024 году тот вернулся из отпуска, женился на женщине, с которой познакомился в интернете. Ей прислали фото его татуировки — так его и опознали.
19 декабря 2025 года брат Салавата сообщил, что находится на задании, и с тех пор связь оборвалась. Перед очередным судом их мать обратилась в военкомат, чтобы узнать о сыне. Там сообщили, что он жив.
«Мы расслабились», — вспоминает Альмира. На первом дне суда я сообщила Салавату, что брат жив. На следующий день пишу адвокату: новость опровергли, брат погиб. Я не знала, как сказать это Салавату. Он стоял в „аквариуме“ и увидел сообщение».
На следующий день Салават позвонил жене. Рассказал, как ночью болело сердце, врача не дождался, утром дежурный дал таблетки.
«Война стала центральной темой в жизни людей», — говорит Илюза Мухамедьянова. Протесты вспыхнули из-за сильных горизонтальных связей — все знают обо всех. В Баймакском районе не осталось деревень, где не было погибших.
По словам Альмиры, в Уфе, пока судили ее мужа, к нему можно было подойти и поговорить во время перерыва, даже удалось подержать его за руку.
«В Оренбурге нельзя, — добавляет она. — Там сперва выпускают слушателей и адвоката, а затем выводят арестованных через другую дверь».
Дети Салавата и Альмиры уже все знают. Младшей долго не говорили, где отец, но начались суды, и на первое заседание Альмира взяла дочку, надеясь, что разрешат завести ее в зал — не разрешили. Когда открывалась дверь, ее поднимали, чтобы показать папу.
«Мы не упоминаем слово „тюрьма“, но она понимает, что отца где-то держат и не отпускают, — тихо объясняет Альмира. — Бывало, она по ночам плакала, просила его забрать. Говорила: „Давай у дяди ключи возьмем, вдруг он разрешит, и мы папу заберем“».
Альмира рассказывает, что в деле свыше ста потерпевших, некоторые не явились на процесс. Адвокат просил допросить тех, кто уже осужден и сидит в колониях. «Все говорят одно и то же: „Не знаем, не видели, никто нами не руководил“».
Айдар, адвокат одного из фигурантов, попросивший изменить его имя, рассказал, что на заседаниях обвиняемые в «аквариуме» сдружились, просят чаще вывозить их в суд — в камерах скучно, на звонки выводят редко. Обвинение в организации массовых беспорядков строится на предположениях омоновцев.
«Свидетели обвинения говорят: „Мы не утверждаем, но, возможно, организация была“. Обвинение основано на предположениях, доказательств нет. Это легенда, ничем не подтвержденная», — считает он.
