— Все, включая Кремль, обсуждают вашу речь на сцене. Вы, очевидно, к ней готовились и даже читали ее с телефона. Вам было сложно произнести эти слова?
— За несколько часов до церемонии закрытия продюсерам позвонил Тьери Фремо, арт-директор Каннского фестиваля, и сообщил, что нашей группе нужно быть в зале, а это означает одно — фильм наш будет как-то отмечен. Это давняя и твердая традиция: никогда и никому не сообщать, что за приз будет вручен, поэтому в зал идешь в ожидании сюрприза. И только за два часа до церемонии я вдруг осознал, что если будет приз, стало быть, нужно подготовить речь. И тогда с одной стороны, чтобы не забыть отметить всех, кто этого заслуживает, — свою группу, продюсеров, Каннскую комиссию и решение жюри, а с другой — сформулировать обращение так, чтобы не свалиться в какое-нибудь некорректное слово, я решил зафиксировать этот спич. Я человек письма, а не устной речи, это свое свойство я хорошо изучил. В общем, я отредактировал до нюансов все эти несколько строк, которые относились к миллионам людей по обе стороны линии соприкосновения. Я твердо знал, что не могу этого не сказать. Что на такой арене, когда к твоему слову приковано внимание всего мира, русский режиссер сегодня не может косноязычно или неопределенно что-то общее сказать.
Знаю, что украинская сторона немедленно прокомментировала это, что многие по обе стороны смертоносных окопов отрицательно отнеслись к моему выступлению. Это их право и я не стану этого комментировать, не стоит умножать сущности. Я сказал ровно то, что считаю необходимым и достаточным. Я обращался к людям, которые живут в моей стране. И не в окопах — в стране. Я знаю определенно — огромное число людей в России не в состоянии говорить; не рискуя свободой, не могут никак выразить несогласие с тем, что происходит в стране. Все они устали от войны. И таких людей огромная масса. И потому, можно сказать, эти слова были актом солидарности.
Кто-то пишет, что я должен обращаться к двум Владимирам, но это неприемлемо. Я не должен адресоваться к президенту чужой страны с таким обращением. И не только потому, что не являюсь гражданином Украины, а просто потому, что не в нём дело.
— Были претензии к тому, что вы назвали Владимира Путина «господином».
— Я обратился к должностному лицу, которое имеет полномочия осуществлять все эти действия. Его должность — президент Российской Федерации. Как еще я должен был обратиться, хочу спросить у недовольных? Примерно так, как это позволяет себе президент другой великой державы, когда комментирует поведение иранских правителей? Этак мы доведем общественную дискуссию до языка подворотни. И чем всем нам это послужит? Это контрпродуктивно.
Обращение к другому «господин» не означает подобострастия и не является «мольбой» или «челобитной» — это профанное суждение. Такое обращение может быть и «требованием», потому что «господин» — это господин всем своим действиям.
— На сцене вы показались мне подавленным. Это из-за речи или расстроились, что вам досталась не «Золотая Пальма»? На финальной пресс-конференции вы даже премию забыли, и было это как будто символично.
— Да, точно, забыл. Наверное, и правда символично выглядело. Сейчас объясню. Я всегда и везде подчеркивал, что само участие в конкурсной программе Канн или любого настолько же важного фестиваля — это уже победа, потому что это трамплин для твоего следующего шага. Канны — это беспрецедентная площадка. Когда из трех тысяч полнометражных фильмов, снятых во всём мире, как сквозь угольное ушко, попадает туда только 20 картин, такая селекция — это победа. Если ты в конкурсной программе — ты уже победил. Потому что теперь на твоем постере красуется слово Competition, а это — репутационный маркер для зрителя: «О, Каннский конкурс, пойду-ка посмотрю». А это значит, что фильм будет продан на куда как большее число территорий, и продюсер, который собирал на него финансирование, инвесторы, которые вкладывали деньги, вернут свои вложения и будут готовы вложиться в твою новую картину. А уж когда из этих 20 претендентов кто-то получает еще и награду, то это уже только дополнительный бонус.
Этот бонус я так скромно рассматриваю, возможно, пряча за этой скромностью свое честолюбие, не знаю. Но я всегда говорил, что это не столь важно. Это и правда так. Ровным счетом потому, что как только Каннская программа была объявлена, продюсер, который произвел наш фильм, принял решение, что следующий фильм мы делаем с ним вместе. Это главный итог. Потому что для автора нет ничего важнее, чтобы после всех этих схваток на красной дорожке было открыто пространство для следующего шага.
У меня никогда не было соцсетей. Я обходил это царство стороной, потому что понимаю: стоит войти в это пространство, и можно себя потерять. Этот инструмент человеческого общения на деле оборачивается фетишем саморепрезентации, идеально отвечающим на старый философский вопрос «быть или казаться?» Поэтому я стараюсь оставаться вне контекста: я не в курсе, что там живо обсуждают во время фестиваля, какие там копья ломают. Не знаю и знать не хочу. Потому что всё это демокритова пустота. «Ничего нет в мире, кроме атомов и пустоты», учит нас Демокрит. Так что досужие мысли, догадки, слухи и сплетни — всё это пустота. Атомы — в руках победителей в день награждения.
В этот раз я снова пытался открещиваться. Но ко мне подходили все эти пиар-агенты — французские, иностранные. Все как один считали своим долгом пророчить Пальму. Как их остановишь? Все они только об этом и нашептывают! Я говорю, пожалуйста, услышьте меня: не хочу ни с кем из конкурсной программы наш фильм соизмерять. У меня было больше сотни интервью по семь-восемь часов кряду несколько дней. И почти все журналисты подмигивают: «Это — Пальма!» У меня снова появилось это предательское чувство, что, похоже, все они правы. И теперь, на будущее, хочу буквально в контракте прописать, чтобы со мной ничего подобного не обсуждалось. В общем, первая причина — это обманутое чувство. Вполне человеческое и понятное состояние.
— А вторая?
— Вторая предельно важная по рациональным и стратегическим соображениям. Так сложилось — именно в этом году «Оскар» заявил, что любой победитель фестиваля класса А автоматически вносится в лонг-лист. То есть если бы мы получили Пальму, то уже были бы в лонг-листе «Оскара». А теперь нам нужно выдвигаться от Оскаровского комитета какой-то страны. И [Натанаэль] Кармиц (французский сопродюсер «Сентиментальной ценности», «Секретного агента» и «Худшего человека на свете». — Прим. ред.) говорит: «Андрей, загвоздка в том, что в прошлом году мы выдвигали Джафара Панахи. И если в этом году выдвинем тебя, то французский Оскаровский комитет резонно возразит: “Ребята, вы выдвигаете то иранцев, то россиян, а где же мы, французы? Давайте как-то по очереди”». Конечно, я их понимаю. Короче, у Кармица есть сомнения, что от Франции он сможет выдвинуть картину.
— Но есть же Латвия!
— Вы сами можете такое представить: Латвию, выдвигающую на «Оскар» фильм русского режиссера на русском языке?
— Многие переживают унижение, позор и стыд, и как будто это событие компенсирует ощущение, всё-таки возвращается какое-то чувство собственного достоинства. Я думаю, в этом дело.
— Я смотрела трансляцию церемонии в зале для прессы, там всегда повышенная эмоциональность, все реагируют, сразу постят в соцсети, и было видно, что русские — и те, кто в зале, и те, кто в России смотрел, — очень болели. Когда уже две последние главные награды остались, это было сравнимо с тем, как футбольные фанаты смотрят пенальти в финале Чемпионата мира.
— И когда объявили награды, что было в этом зале?
— У русских — прямо отчаяние.
— А вы спрашиваете, расстроился ли я!
— Гран-при всё-таки — очень престижная награда, и самая высокая каннская награда для вас, это шаг по лестнице наверх.
— У меня есть более утешающая пилюля — великий Робер Брессон никогда не получал «Золотую пальму». Мой любимый Антониони никогда не получал «Золотую пальму». Даже Бергман никогда ее не получал. Можно ли в это поверить? Ингмар Бергман даже отказался приехать, когда ему решили вручить почетную Пальму за вклад в мировой кинематограф. Это было уже на склоне его дней. Хотя, кажется, причем тут фестиваль, если награды определяют только члены жюри, организаторы фестиваля не влияют на их решение.
Недели три, может, месяц лежал так, и думал — ну всё, конец, как мне жить? Зачем? Я — говорящая голова, тело мне больше не принадлежит.
Зачем мне обременять близких?
Чего я только не думал, пока понемногу не стали возвращаться силы. Мне выделили две команды реабилитологов, которые каждые три часа приходили и занимались со мной разными непростыми для меня упражнениями. Я заново учился ходить, работать пальцами. Однажды Аня принесла мне вместо больничной еды суши, я ух как обрадовался, но не смог палочки держать, рука забыла, как это делается. Ходить не мог совсем. Меня ставили на специальный агрегат, крепили стопы к подставке, которая как бы за меня ходила. Ну то есть с нуля приходилось осваивать известные всем навыки.
— И вот в этих обстоятельствах мысль о съемках мотивирует и спасает?
— Первые мысли были о том, и что же теперь делать? Это было уже в феврале 2022 года, война началась, все мои проекты сгорели вместе с прежней эпохой. Надо было что-то заново придумывать… Но где-то к августу 22-го я понял, что ничего подобного — все мои проекты актуальны. Фильм «Юпитер», над которым я так долго работал, будет переписан, я перенесу события в 22-й или 23-й год, этот замысел станет еще острее (в прессе сообщалось, что «Юпитер» будет рассказывать историю некоего российского олигарха. — Прим. ред.). Я стал пробуждаться к жизни. Потому что появился смысл.
— Но ведь когда вы планировали снимать ремейк Шаброля, ни войны, ни мобилизации еще не было, и сценарий был другим?
— В 2018 году, когда я только задумался о ремейке Шаброля «Неверная жена», сценарий, разумеется, был бы другим. Но так распорядилась судьба: ни в 18-м, ни в 20-м я не сумел приобрести права на сценарий Шаброля.
Ну а теперь в этот замысел вторглась война и всё, что она несет за собой; сама история вписала свои строки в сценарий. Каким-то чудом Натанаэль Кармиц узнал, что я был когда-то заинтересован в этом проекте. Он позвонил, мы встретились. Это было в начале сентября 2022 года. Я сказал на первой же встрече, что для меня принципиально важно, чтобы не было вмешательства в замысел. «Как у вас с этим?» На что он ответил: «Андрей, вы находитесь во Франции. Здесь правит автор. Продюсер здесь только помогает вам реализовать задуманное. Никакого вмешательства не будет». И он это слово сдержал. Ни разу, нигде не влезал со своим видением или критическими замечаниями. В общем, мы ударили по рукам. Это было 7 или 8 сентября. А буквально через две недели в России была объявлена частичная мобилизация.
— Получилось?
— Сто процентов. Иностранцы на каких-то сценах смеялись, может, это и хорошо, но у меня просто кровь холодела. Если не знать твердо, что вы не в России, этого угадать вообще нельзя. Вы рассказывали, что сцена, в которой чиновник «мотивирует» солдат перед уходом на фронт, — это вербатим, то есть вы просто взяли чью-то реальную речь и скопировали ее?
— Да, вербатим. Мы нашли это выступление в YouTube. «Иисус Христос, между прочим, историческая личность, как-то раз сказал»… Это из выступления одного депутата, не стану называть его имени.
— Ничего, сейчас Дмитрий Дюжев в Госдуму пошел. Будет еще и не такой вербатим. В фильме меня очень впечатлило, что ничего не сказано про войну впрямую, даже «х** войне» закрашено на бетонной опоре.
— Да, ведь это фильм про то, как война в России незамечаема, ее будто бы нет. Мне кажется, это верный взгляд на происходящее. Мы с вами знаем, куда везут этих мобилизованных, знаем, что они обречены. А кому это непонятно, ну что ж.
— Вас еще обвиняют в том, что вам их — мобилизованных — жалко. Будто бы это заметно в фильме, особенно в этой сцене с погрузкой в автобусы, что вы сочувствуете «нашим мальчикам».
— Если тебе, сидящему в зале, не жаль этих людей, то проблема в тебе, а не в фильме. Этих людей против их воли бросают в окопы под снаряды и дроны. И если ты не испытываешь к ним сострадания, если это не вызывает сочувствия в тебе, сидящем в зале, то ты перестал быть человеком, ты превратился в политическое животное. Вот и всё. Ведь это самые простые христианские ценности — не убий — и если они направлены только в одну сторону, то это пропагандистский плакат. Но не искусство.
Ты такой же, как они. И знаешь, что мог бы оказаться на их месте. И разве ты не заслуживаешь сочувствия? Что бы ни творилось сейчас в этом сломанном мире, золотое правило этики никто не отменял.
— А этот схематоз из фильма с оперативным наймом новых сотрудников, чтобы их и отправить на фронт, это реальная история?
— Было так: мобилизацию объявили в конце сентября. И вдруг, где-то в середине октября, мне звонит мой приятель, бизнесмен. Мы никогда не общались с ним подолгу, а тут он вдруг звонит и часа два с половиной в телефон рассказывает мне эту сцену (из фильма: бизнесмена вызывают чиновники и требуют отправить на фронт часть сотрудников. — Прим. ред.). Он и есть участник этой сцены. И у него, похоже, была жажда поделиться с кем-то этим опытом.
— Знаю, что в фильме должен был быть эпизод на войне. Почему в результате отказались от него?
— Да, был такой эпизод, сразу после отправки мобилизованных на фронт. Оглушительный эпизод, который мы хотели снять практически одним планом. Это довольно дорогое предприятие, мы посчитали — он обошелся бы нам почти в миллион евро. Но я знаю, что нашел бы такие деньги. Тут дело было не в бюджете. Главная причина, почему его нет в фильме, — его творческое или, лучше будет сказать, эстетическое свойство. Если бы мы сняли такой эпизод, мы бы вышли за пределы искусства и ступили бы на территорию пропаганды. Причем хоть в одну, хоть и в другую сторону, как повернешь, зависело бы от взгляда. Каждая из сторон нашла бы в этом сюжете пищу для своего нарратива, причем вопреки воле авторов. Нельзя допускать, чтобы твое искусство в чужих руках было бы дубиной. Так я смотрю на вещи.
— И вот тут важно спросить, как вы относитесь к тому, что люди смеялись в зале? Был смех на сцене с ментами, когда они раскрывают преступление (момент описан в нашей рецензии. — Прим. ред.)
— Ну, а почему не посмеяться? Это всё-таки живая жизнь, а ведь она иногда смешно устроена, надо просто это разглядеть.
— А видели ли вы какие-то фильмы, которые сняты про войну в России?
— Нет. Так, чтобы специально — не смотрю. Мне это не интересно.
— Я из интервью «Дождю» почерпнула, что вы собираетесь получить прокатное удостоверение в России или это троллинг такой?
— Почему троллинг? Нет. Вполне серьезный разговор. Строго в рамках закона, как все мы теперь привыкли говорить. Когда время придет, подготовим документы и отправим запрос в соответствующие инстанции. Права на Россию принадлежат мне, такое у нас соглашение с французскими продюсерами, так что мне и заниматься этим. Фильм снят на русском языке, полностью основан на российском материале, и я бы очень хотел, чтобы зрители в России смогли его увидеть.
