«Новая демократия» против народных собраний

На кухню в спешке заходит мой сосед Свен — щуплый добрый паренек из Бремена. Он очень молод, в Просфигике он второй раз и уже хорошо тут адаптировался. В первый раз было сложнее: в Германии он привык жить дома и только иногда участвовать в политических акциях. Здесь он живет внутри одной сплошной акции прямого действия, и это совсем другое. В Афинах у Свена был его первый коктейль Молотова.

— Надевать контактные линзы на демонстрацию — плохая идея, — говорю я ему.

— Это в любом случае лучше, чем мои огромные очки, которые я могу потерять в суматохе. Тогда я останусь без глаз.

Мы поднимаемся на этаж выше — там, в столовой Просфигики, проходит брифинг перед демонстрацией. Он начинается с инструктажа об общем плане и правилах: анархисты пойдут одной сплошной колонной пешком до главной площади Афин — Синтагмы, в любой ситуации будут держаться вместе и так же уходить. Если кому-то нужно отойти, то он должен сообщить об этом одному из трех ответственных координаторов — «полевых командиров». Перед выходом участники брифинга записывают собственные имена на бумажный лист — для адвокатов, чтобы в случае ареста их можно было легко найти.

На выходе из столовой активистка Роза обрабатывает средством от запотевания пластиковые строительные очки и раздает их людям. Роза гречанка, постоянная участница сообщества, ей около 30 лет, у нее кудрявые волосы и дреды на затылке, а на демонстрациях, когда она заряжает кричалки, ее высокий голос слышен сильнее всех остальных. Роза участница медицинской структуры сообщества, она сопровождает жильцов Просфигики в медучреждениях — прежде всего бедняков и беженцев без документов и страховки — и добивается для них равного доступа к медицине.

— Инструктаж был замечательный, теперь главное — не забыть баннер, — рассказывает Роза. — Как-то раз мы пошли на демонстрацию очень организованно и уверенно, шли двадцать минут по городу, кричали кричалки и вдруг заметили, что у нас нет с собой баннера.

Но сегодня людей не так много, как год назад. Немец Хуберт переживает, что протест идет на спад. В Просфигике Хуберт оказался гораздо раньше многих других соотечественников, еще с двадцатого года, когда его группа ездила на греко-турецкую границу, чтобы протестовать против насилия в отношении мигрантов. Это тридцатилетний высокий и худощавый парень в очках, одетый так, будто только что вышел из офиса. Полгода он живет в Афинах, полгода — в Берлине.

Два часа проходят тревожно. Полиция то стоит на месте, то надевает каски и строится для разгона. Когда они надевают противогазы, демонстранты надевают маски и шлемы. А когда полицейские снимают — снимают и митингующие.

— Хуберт, смотри, они (отряд МАТ. — Прим. авт.) опять строятся, — говорю я.

— В прошлом году они просто в рандомный момент начали закидывать площадь светошумовыми гранатами. Не было провокаций, ничего не происходило. Просто люди стояли на площади и слушали выступающих с трибуны — и тут началось.

— Много было в прошлом году людей?

— Да, очень, сегодня как будто не так много, по крайне мере, когда мы шли сюда было непонятно.

— Смотри, — я показываю ему фотографию, снятую с дрона.

На ней вся площадь Синтагмы и прилегающие улицы заполнены людьми. На демонстрацию, по общим оценкам, пришло более ста тысяч человек.

— Вау, найс, — Хуберг довольно улыбается.

Пока он жалуется на соседей сверху, мы с Эленой тянем кабель через его квартиру.

— Возьми его на себя. Я делаю электрику, ты оказываешь психологическую помощь, окей? — говорит Элена и уходит менять автоматы в щитке.

Петру от нас нужен не свет, а общение. Старики здесь очень одиноки, и сообщество старается поддерживать их. Больше они вообще никому не нужны.

Элена заканчивает с центральным электрощитком в подъезде, просит меня включить рубильник. Я поднимаюсь в квартиру к Петру, и мы даем ему свет. Он кричит: «Ура!» — и все смеются.

После работы мы пьем кофе с Эленой на лестнице у подъезда во внутреннем дворе.

— А ты же еще и участница медицинской структуры? — спрашиваю я. — Я могу и там помочь. Я вообще раньше на скорой помощи работал.

— Приходи на ассамблею, она у нас проходит каждую субботу. Как долго ты работал на скорой помощи? Ты учился где-то, ты врач? Я думала, ты компьютер-мэн.

— Я раньше учился на врача.

— Я тоже училась на врача-акушера. Но я никогда не смогла бы работать в больнице. Там очень жесткая иерархия, и я терпеть этого не могу.

Подходит женщина с маленьким ребенком. Она беженка из Венесуэлы, недавно стала участницей сообщества. Просфигика дала ей квартиру. Ребенок тянется к Элене и садится к ней на колени.

Пост находится на балконе общинной библиотеки, заваленной литературой на греческом языке; именно тут проходит большая часть собраний коллектива. Первое действие смены — установить лазер, чтобы засвечивать полицейскую видеокамеру, установленную напротив, через дорогу. У гардов серьезное обмундирование: рация, бинокль, две чашки кофе и кисет с табаком.

По противоположной стороне проспекта Александрас проходит странный мужчина. Он широко размахивает ногами и руками, будто марширует.

— Смотри, — тычу я Александра.

Он только усмехается.

— А, да, знаем его. Он каждую ночь тут ходит. Тут еще один есть на скутере, он ездит каждую ночь по району и орет ругательства.

Вслед за мужчиной по проспекту проезжает скорая помощь с сиренами.

— Как вообще жизнь? — спрашиваю я Александра.

— Да не очень. С девушкой разошлись.

— И как ты после этого?

— Ну… Она говорила, что у меня нет времени на нее. И это правда. Я всё время в сообществе, ты знаешь — ситуация.

— Вы давно были вместе?

— Пять лет.

— Долго.

— Да. Но сейчас тяжелое время. Я чувствую, что должен быть здесь.

Александр молча закуривает, потом спрашивает:

— Ты знаешь песню «Темная ночь»?

— Да, конечно.

— Хорошая песня. Моя любимая.