Удары дронов ВСУ по НПЗ: смертельный удар по российской экономике?

В своем посте от 18 августа вы утверждаете, что Россия производит 27% бензина от уровня апреля 2026 года. Объем переработки тогда составлял 4,7 млн баррелей в сутки, что эквивалентно 3069 тысяч тонн бензина. 27% от этого — 829 тысяч тонн. При таком уровне производства бензин должен быть распределен исключительно среди первоочередных потребителей, таких как машины скорой помощи, но не для свободной продажи.

Кроме того, насчет западных установок: если речь идет о повышающих октановое число установках, то это установки риформинга, изомеризации и алкилирования. Эти установки не были основной мишенью атак, и их потеря мало связана с выпуском бензина. Многие из них спроектированы с использованием западных лицензий, но произведены в России.

Вопрос 3. Индийский танкер. С. Вакуленко заявил, что индийский танкер не разгружается из-за того, что бензина в РФ достаточно (по внутренним ценам), а индийская цена сильно выше — есть ли подтверждение тому, что не берут топливо потому, что оно не «слишком и нужно»?

История с индийским танкером известна из сообщений прессы. Например, РБК и The Insider цитируют, что бензин никто не хочет покупать по цене, эквивалентной 120–140 рублей за литр, что является признаком того, что бензин не является дефицитным. Роснефть и независимые продавцы не готовы продавать по такой цене, так как это нерентабельно.

Заметим, что я объяснял, как демпфер и обратный акциз влияют на цену, и упоминал о дискриминации государства в отношении разных сортов топлива. В своем выступлении вы упрекнули меня в умолчании этих вопросов. Советую вам ознакомиться с подробной статьей о механизмах розничного ценообразования.

В июле в Монголию ушло 45 тысяч тонн, в Кыргызстан — 50 тысяч тонн. Импорт бензина из Беларуси в июле составил 212 тысяч тонн, в июне — 188.

При объеме переработки 3,9 млн баррелей в день, Россия может производить 2,45–2,65 млн тонн бензина Евро-5 в месяц. С учетом импорта из Беларуси, это приближается к внутреннему спросу. Вовлечение нафты с присадками Евро-3 может создать даже избыток.

Экспортные данные подтверждают наличие легких дистиллятов: в июле экспортировано 1,8 млн тонн нафты и 200 тысяч тонн компонентов бензина.

Вопрос 5. Закрытые АЗС. Согласен ли С. Вакуленко с данными «Известий» о наличии топлива лишь на 28% АЗС, и если данные верны, то почему он заявляет, что кризиса нет?

Я пересмотрел эфир от 17 августа и не нашел заявлений, что кризиса нет. Наоборот, я говорил о тяжелой ситуации и снижении объема переработки. Разные люди по-разному понимают слово «кризис», поэтому я предпочитаю количественные оценки.

Что касается данных «Известий» о топливе на 28% АЗС: я провел анализ данных с нескольких сайтов. Эта цифра может быть получена арифметически, но не означает, что топливо есть на 28% заправок. Исследование обманчиво.

Вопрос 3. Ваши оценки остатка производства бензина: 27 мая – «осталось 45%»; 12 августа — «менее 20%, примерно 1/5»; 18-19 августа – «27%». Это меняющийся ряд, подаваемый как неизменная позиция «с мая». Почему меняющийся ряд представлен как одна неизменная цифра?

Вопрос не понял: меняющееся не может быть неизменным.

Вопрос 4. В эфире 19 августа вы дважды за несколько минут назвали долю сохранившегося производства дизеля: сначала «30.6% от апрельского уровня», затем «примерно 2/3». Это расхождение более чем вдвое, в одном разговоре, об одном показателе. Какая цифра верна и как возникло расхождение?

Я называл оставшийся объем производства дизеля 30,6% от апрельского уровня. Это объем в таблице (80 тыс. тонн в августе вместо 261 тыс. тонн до атак), что означает выбытие примерно 2/3. Также я сравнивал оставшийся объем с суточным потреблением, что составляет 2/3 от среднего потребления в стране.

Вопрос 5. 27 мая вы прогнозировали, что «топливный кризис в июне парализует Россию»; в июле экстраполировали двухнедельный отток вкладов в «минус триллион за месяц»; осенью 2025-го года — талоны на бензин по всей стране до конца 2025 года, Это только три примера, вы делали много других подобных масштабных заявлений. Как вы предлагаете соотносить такие прогнозы со случившейся реальностью? Когда вы информируете аудиторию о топливном секторе и экономике, что для вас первично, дать максимально точную картину, даже если она окажется менее катастрофической, чем ожидалось, или дать аудитории и элитам мобилизующий стимул?  Если бы оценка, основанная на данных, оказалась заметно менее драматичной, чем ваши публичные заявления, вы бы всё равно её озвучили, или расценили бы это как «работу на капитализацию режима», как формулировали 19 августа? Какого эффекта вы ожидаете от своих катастрофических прогнозов — к чему они должны привести вашу российскую аудиторию? Западную аудиторию? Украинскую? Считаете ли вы себя экспертом или бойцом информационного фронта?

В своих прогнозах относительно топливного кризиса я всегда делал дисклеймер: если Украина будет продолжать удары по НПЗ с той же интенсивностью, как ранее, то кризис неизбежен. Если Украина отвлекается на другие цели, ситуация меняется. Я не могу предсказывать стратегию Украины, но делаю выводы на основе доступных данных.

Ситуация с бензином стабилизировалась в июле, что повлияло на рост объемов наличных средств. Если бы Украина не отвлеклась на другие цели, объем наличности мог бы вырасти на триллион рублей. Прогнозы о талонах на бензин подтверждаются: QR-коды и топливные карты — это фактически талоны.

Я единственный из экспертов, кто предсказал июньский топливный кризис, и мои прогнозы подтвердились. Я выступаю против повторения кремлевских нарративов о «крепкой экономике» и «отсутствии проблем с бензином». Если эксперт говорит правду, я не спорю. Для меня важна истина, а не поддержка режима.