Многие сейчас утверждают, что с уходом Юргена Хабермаса завершилась целая эпоха. Но чтобы это утверждение не осталось пустой фразой, стоит разобраться, какой была эта эпоха и почему именно Хабермас стал её символом.
Карл Маркс когда-то заметил, что философы только объясняют мир, тогда как их задача — его изменить. Для Юргена Хабермаса этот тезис был особенно значим. Он представлял поколение западногерманских мыслителей, которые, пережив катастрофу нацизма, стремились к новому началу, осознавая историческую ответственность. Разрыв с прежним мышлением стал не просто декларацией, а экзистенциальной необходимостью при формировании новой политической культуры.
В 24 года Хабермас, будучи студентом из Дюссельдорфа, вызвал скандал, раскритиковав в прессе издание труда Хайдеггера, где упоминалась «внутренняя истина и величие» нацизма без каких-либо комментариев. Это выступление стало громом среди ясного неба на фоне культа Хайдеггера.
Так Хабермас выразил настроение молодого поколения немцев, видевшего в 1945 году освобождение и шанс построить демократию, а не поражение.
Хабермас более шести десятилетий активно вёл публичные дискуссии, выделяя острые моменты в культурном и политическом сознании. Он участвовал в споре о позитивизме, противопоставляя критическую теорию позитивистской социологии, и выступал против ревизионистских интерпретаций нацистского прошлого в «споре историков». Его полемика с Никласом Луманом касалась политической легитимности в позднем капитализме, где Хабермас защищал нормативную критику общества.
После объединения Германии, он настаивал на построении идентичности на основе западных либеральных ценностей и «конституционного патриотизма», отвергая возврат к националистическому нарративу. В 1999 году он поддержал натовские бомбардировки Белграда, видя в этом шаг к «будущему космополитическому состоянию» по Канту, что вызвало разногласия даже среди его сторонников. Хабермас активно поддерживал Конституцию для Европы и европейскую публичную сферу, предупреждая о кризисе еврозоны и требуя ответственности от финансовых институтов.
Отличие Хабермаса от других публичных интеллектуалов заключалось в его умении задавать концептуальные рамки, переформулировать вопросы и выявлять их философские основы. Это интеллектуальное мужество делало его не просто интерпретатором, но и автором своей эпохи.
Хабермас был прямым наследником Франкфуртской школы, продолжателем критической теории Хоркхаймера и Адорно, но пошёл своим путём, стремясь перевести дух марксизма на язык философии языка и теории общественной сферы, придавая критической теории нормативное основание.
Макс Хоркхаймер (слева на переднем плане), Теодор Адорно (справа на переднем плане) и Юрген Хабермас (на заднем плане справа), Гейдельберг, ФРГ, апрель 1964 года. Фото: Jeremy J. Shapiro / Wikimedia
Одним из главных вкладов Хабермаса стало его переосмысление марксистского понятия практики — он добавил к производству и труду элемент коммуникации. В своей работе о трансформации общественной сферы он показал, как в эпоху Просвещения и романтизма возникла раннебуржуазная общественность, полагающаяся на обмен аргументами, а не на власть.
В своем главном труде — «Теории коммуникативного действия» — Хабермас противопоставил «коммуникативную рациональность» инструментальной, стремясь к взаимопониманию через рациональные аргументы. Это нормативный подход к дискурсу, где власть рационального аргумента становится источником этики, продолжая линию кантовского этического рационализма.
Эта теория не просто академический трактат, а программа трансформации публичной сферы. После отказа от идеи социальной революции, Хабермас предложил расширение пространства рациональной коммуникации в обществе.
Системы, такие как рынок и бюрократия, «колонизируют» жизненный мир, подчиняя коммуникацию инструментальной логике. Это диагноз позднего капитализма, но Хабермас предлагает восстановление коммуникативного разума.
Он критиковал не только систему, но и левых, когда те изменяли основы коммуникативной рациональности. В 1967 году он обвинил лидеров студенческих протестов в «левом фашизме», что вызвало возмущение леворадикального студенчества. Для него демократическая коммуникация была принципом, а не инструментом.
С воодушевлением он приветствовал демократические революции в Восточной Европе 1989 года, видя в них подтверждение силы гражданского общества. Однако в последние годы он выражал тревогу по поводу фрагментации публичной сферы из-за социальных медиа, где рациональная коммуникация угасает в хаосе информационных пузырей.
Акция протеста в память о немецком студенте Бенно Онезорге, который был смертельно ранен полицейским, Ганновер, ФРГ, 9 июня 1967 года. Фото: Helmuth Lohmann / AP Photo / Scanpix / LETA
Яркость и бескомпромиссность Хабермаса были его силой и ограничением. Несмотря на критику капитализма, он оставался сторонником прогресса, видя в либеральном конституционализме универсальное достижение цивилизации.
Он связывал свою деятельность с вестернизацией послевоенной Германии и объединённой Германии, рассматривая Восточную Европу как кейс вестернизации. Его лекции в Москве в 1989 году воспринимались как апология западной цивилизации.
Хабермас не был приверженцем атлантизма, критиковал США и неолиберализм. Его «западность» заключалась в приверженности универсальным принципам правового государства и социальной солидарности, что принесло ему международное признание.
Читатели ценили Хабермаса не за похвалу Западу, а за способность формулировать универсальные ценности на языке философии.
В дискуссии о европейской конституции он предложил концепцию «Европы двух скоростей», но она оказалась политически токсичной, разделяя Европу на образцы и учеников.
Критики указывали на слепые пятна его универсализма: его теория строилась на западноевропейской модели, не учитывая другие культурные формы. Он неохотно реагировал на эти возражения.
Сегодня мы действительно переживаем конец эпохи, когда универсализм отождествлялся с западным модерном. Современные авторитарные режимы не предлагают более привлекательных альтернатив, и это болезненный урок для нынешнего поколения в условиях мировых кризисов, войн и популизма.
Юрген Хабермас на открытии выставки, посвященной его 80-летию, Франкфурт-на-Майне, Германия, 17 июня 2009 года. Фото: Thomas Lohnes / ddp / Scanpix / LETA
Гегель считал философию «эпохой, схваченной в мысли». По этому критерию Хабермас — один из немногих философов, кому это удалось. Его работы были неразрывно связаны с судьбой послевоенной Европы, её травмами и надеждами.
Сейчас настало время заново изобретать универсализм в теории и политике. Важно не столько следовать готовым ответам Хабермаса, сколько задавать те же вопросы, которые он смело ставил, строя новый универсализм среди руин Европы. Именно эти вопросы делают его великим философом XX века, которого мы потеряли в момент, когда он был особенно нужен.
